Заброшенный форт
Джон вынырнул, судорожно хватая ртом густой, пахнущий тиной воздух. Липкая вода болот Окефеноки забивала уши и нос, а одежда, отяжелевшая от влаги, тянула на дно, словно свинцовые латы. Первым делом его пальцы судорожно коснулись груди — сумка была на месте, её ремень намертво захлёстнутая на плече.
Вокруг царила зловещая тишина, нарушаемая лишь отдалённым рокотом грома и тихим хлюпаньем воды, заполняющей обломки лодки. Туман, казалось, стал ещё плотнее, превращая кипарисы в причудливых чудовищ.
— Эйнсли! — хрипло позвал Джон. Голос прозвучал слабо и сразу утонул в вате испарений.
Ответа не последовало. Джон поплыл к перевёрнутому остову лодки, который застрял между двумя корнями-коленями гигантского кипариса. Там, среди обломков весел и разорванных снастей, он увидел копну светлых волос.
Сэр Эйнсли лежал лицом в воде, зажатый между бортом и массивным бревном. Джон рывком перевернул его и вытащил на крошечный островок зыбкой земли, поросший лишайником. Британец был без сознания, его правая нога была неестественно вывернута — сухой хруст, который Джон слышал перед падением, не оставил сомнений: кость была сломана.
Джон нажал на грудь британца, выбивая воду из лёгких. Эйнсли содрогнулся, закашлялся и открыл глаза. В их глубине впервые за всё время знакомства Джон увидел не ледяное превосходство, а подлинный, животный страх.
— Сумка... — прошептал Эйнсли, пытаясь приподняться, но тут же вскрикнул от боли и повалился обратно. — Оставьте её, Джон. И оставьте меня.
— В Вашингтоне вы называли нас «шлюпкой», — Джон тяжело дышал, разрывая остатки своего фрака на бинты. — А теперь эта шлюпка — ваш единственный шанс не стать кормом для аллигаторов.
Джон умело соорудил шину из обломков весла и прочных стеблей вьюнка. Эйнсли наблюдал за ним, тяжело дыша. Весь его аристократический лоск исчез: мундир был в тине, золотое шитьё потускнело, а лицо было бледным, как у покойника.
— Почему? — спросил Эйнсли, когда Джон закончил перевязку.
— У вас есть карты. Я ранен и не смогу за вами следовать. Оставьте меня здесь, и через два дня вы будете в Вашингтоне героем, а Британия потеряет своего лучшего агента. Это было бы логично.
Джон остановился и посмотрел британцу прямо в глаза.
— Мой патрон, мистер Адамс, верит в силу закона. Но я верю в нечто более древнее. Мы можем сражаться за границы на бумаге, Эйнсли, но я не оставлю человека умирать в болоте только потому, что у него другой паспорт. Если это делает меня плохим дипломатом — пусть будет так.
Эйнсли горько усмехнулся.
— Вы не плохой дипломат, Джон. Вы опасный человек. Потому что вы верите в то, что говорите.
В этот момент издалека, со стороны протоки, донёсся знакомый звук: мерный плеск вёсел и тихий, вибрирующий напев. Семинолы не прекратили охоту. Они прочёсывали болото, идя по следу крови и обломков.
— Они близко, — Джон поднялся, подхватывая Эйнсли под мышки. — Нам нужно убираться вглубь леса. Там, где-то должен быть старый испанский форпост, «Кастильо-де-Лодо». Если доберёмся до него — у нас будет шанс дожить до рассвета.
— Вы потащите меня на себе? — Эйнсли посмотрел на свои искалеченную ногу. — С сумкой, которая весит больше вашей жизни?
— Именно так, — Джон рывком взвалил британца себе на плечи. — Держитесь крепче, сэр Эйнсли. Добро пожаловать в Америку, которую вы так презирали. Здесь мы не бросаем своих... даже если эти «свои» — наши злейшие враги.
«Кастильо-де-Лодо» не походил на величественные цитадели Мадрида; он поднимался из черного зеркала болот, словно надломленный, почерневший зуб давно забытого исполина. Это был угрюмый, приземистый форпост, сложенный из пористого ракушечника, который впитывал тяжёлую влагу Окефеноки, точно жадное до воды животное. Стены, когда-то ослепительно белые, теперь были изъедены временем и покрыты слизистыми слоями изумрудного лишайника, который, казалось, лишь один и удерживал камни от окончательного распада.
Внутри царил застойный сумрак, пахнущий старой солью, мокрой землёй и неизбежным тлением древесных балок. Высокие, узкие бойницы пропускали лишь бледные, похожие на лезвия ножей полоски лунного света, которые едва рассеивали мглу, застоявшуюся здесь десятилетиями. В этом безмолвном склепе, где каждый шаг отзывался гулким, тяжёлым эхом, время замирало: казалось, крепость была не построена людьми, а выдохнута самой трясиной, чтобы охранять прах империи, которой больше не принадлежал этот берег.
Джон свалил Эйнсли на кучу полусгнившей соломы в углу главной башни. Британец тяжело дышал, его лицо в полумраке казалось высеченным из мела. Джон сразу бросился к узким окнам-бойницам.
— Они окружают форт, — глухо произнёс Джон. — Каноэ скользят по воде тише, чем змеи. У нас от силы десять минут, пока они не решатся войти внутрь.
Эйнсли горько усмехнулся, прижимая руку к раненой ноге.
— Ирония судьбы, Джон. Мы в испанском форте, который должен был защищать эти земли от таких, как вы. А теперь он стал нашей общей клеткой. Осмотритесь — здесь нет ничего. Ни мушкетов, ни пушек. Только камни, которые помнят величие Мадрида, и мы с вами — два дурака с клочком мокрой бумаги.
Джон не слушал его. Он лихорадочно осматривал помещение. В углу, под слоем пыли и обломков, он обнаружил массивные кованые сундуки, в которых когда-то хранили провизию, и — что более важно — несколько засмолённых бочек. Он выбил крышку одной из них.
— Смола, — прошептал Джон. — Густая корабельная смола для конопачения лодок. Старая, но всё ещё горючая.
— И что вы сделаете? Будете бросаться в них липкими комьями? — съязвил Эйнсли, но в его голосе прорезалось любопытство стратега.
— Я сделаю то, чему меня научили в Эндеруне, — Джон вытащил из-за пояса нож. — Мы превратим этот форт не в крепость, а в ловушку.
Джон начал быстро действовать. Он опрокинул бочки, разливая вязкую, черную массу по крутой каменной лестнице, ведущей вниз к входному проёму.
— Вы всё ещё с этой сумкой, — заметил Эйнсли, наблюдая за работой Джона. — Неужели вы действительно верите, что Адамс оценит ваш риск? Для него вы пешка. Он использует эти карты, чтобы объявить Орегон своим, и забудет о том, кто их добыл.
— Дело не в Адамсе, — Джон остановился, вытирая испачканные смолой руки об остатки фрака. — И даже не в этих картах. Вы, европейцы, смотрите на мир как на наследство, которое нужно поделить между кузенами-королями. А мы смотрим на него как на чистый лист. Если мы не выйдем к океану сейчас, вы построите там свои тюрьмы и таможни. Мы хотим, чтобы этот континент был свободно дышал.
— Свободное дыхание часто заканчивается хрипом, — тихо ответил Эйнсли. — Вы разрушаете баланс сил, который удерживал мир от хаоса после Наполеона. Вы и есть хаос, Джон.
— Тогда привыкайте к нему, сэр Эйнсли. Потому что хаос только что пришёл к нашим дверям.
Снизу донёсся треск. Первый из нападавших вступил на лестницу. Джон видел в проёме двери лишь тени и блеск наконечников копий.
— Сейчас! — крикнул Джон.
Он высек искру из своего огнива прямо в лужу смолы у верхней ступеньки лестницы. Огонь не вспыхнул мгновенно — он начал медленно, хищно разгораться, выпуская густой, удушливый черный дым. Смола потекла вниз по ступеням, превращая лестницу в пылающую реку. Захватчики, не ожидавшие такой преграды, в ужасе отпрянули назад — в болотах огонь был страшнее любой пули.
Но Джон не остановился на этом. Он упёрся плечом в древнюю, подточенную термитами балку, державшую часть подгнившего перекрытия над лестницей.
— Помогите мне! — рыкнул он Эйнсли.
Британец, превозмогая адскую боль, дотянулся до края балки, используя свой вес. С жутким скрежетом и грохотом камни и тяжёлые бревна обрушились вниз, окончательно заваливая единственный вход в башню.
Пыль и гарь заполнили комнату. Снаружи раздавались яростные крики, но войти в форт теперь было невозможно.
Джон опустился на пол рядом с Эйнсли. Оба они были покрыты копотью и грязью, тяжело дыша в наступившей тишине.
— Порох — это для дилетантов, — выдавил Эйнсли, слабо улыбаясь. — Хорошая, честная смола... и немного варварского упрямства. Кажется, я начинаю понимать, почему Адамс так в вас верит.
Через некоторое время отдышавшись, Джон встал и подошёл к узкой бойнице. Взгляд его остановился на тенях, скользивших по зеркальной глади протоки. Всплески весел каноэ становились всё тише, пока окончательно не растворились в предрассветном тумане.
— Они уходят, — не оборачиваясь, произнёс Джон. — Решили, что мы либо задохнулись в дыму, либо болото само закончит их работу. Они не станут тратить людей на осаду камней.
— Разумное решение, — раздался из угла слабый, но по-прежнему язвительный голос Эйнсли. Британец сидел, прислонившись к стене, и бережно сжимал раненую ногу. — Зачем пачкать руки кровью, если природа — лучший палач? Голод и лихорадка делают свою работу бесплатно.
Эйнсли тяжело вздохнул и посмотрел на Джона. В его глазах, подёрнутых пеленой боли, читалось странное желание продолжить их спор, начатый ещё в Вашингтоне.
— Знаете, Джон, всё это ваше «стремление к свободе», все эти великие демократические принципы, провозглашаемые Эндрю Джексоном, ради которых вы готовы гнить в этом склепе... это ведь красивая, но смертельная иллюзия. Вы ведь читали Аристотеля и Платона?
Джон усмехнулся, проверяя кремень пистолета.
— Читал, сэр Эйнсли. И помню, что они не слишком жаловали «власть толпы».
— Не просто «не жаловали», — Эйнсли подался вперёд. — Они предупреждали, что демократия — это лишь краткий миг хаоса перед приходом тирании. Вы хотите построить общество, где голос сапожника равен голосу философа. Но это противоречит самой природе.
— Демократия возможна, — возразил Джон, — но только в образованном обществе. Если каждый гражданин понимает свой долг и обладает знаниями, он не станет рабом демагога. Наш эксперимент направлен на просвещение масс.
— Все одинаково образованны? — Эйнсли горько рассмеялся, и этот смех перешёл в кашель. — Это закон природы, Джон: люди не равны ни в способностях, ни в стремлениях. Вы не можете сделать всех мудрыми. И самое страшное — как только вы дадите большинству хорошую жизнь, за которую им не нужно будет бороться, они деградируют.
Британец прикрыл глаза, словно цитируя невидимую книгу:
— Помните Библию? «В поте лица твоего будешь есть хлеб»[1]. Это не просто проклятие, это условие нашего выживания как вида. Труд и преодоление держат человека в узде. Как только вы дадите «народу» право решать, они первым делом проголосуют за то, чтобы не работать.
— Вы говорите о Риме, — тихо заметил Джон.
— Именно! Panem et circenses[2]. Когда римский плебс перестал добывать свой хлеб в трудах и походах, а начал требовать его у государства как должное — Рим рухнул. Ваша демократия неизбежно придёт к тому же. Большинство всегда предпочтёт комфорт свободе, а развлечения — ответственности. И тогда ваш «свободный континент» превратится в огромный цирк, который сожрёт сам себя.
Джон молчал. Он смотрел на сумку с картами, лежащую на пыльном полу.
— Возможно, вы правы в своих опасениях, — наконец ответил он. — Но разве альтернатива — вечное правление немногих над многими — лучше? Мы даём человеку шанс доказать, что он больше, чем просто потребитель «хлеба и зрелищ». Если мы потерпим крах — что ж, это будет величайшее падение в истории. Но если мы победим...
— Вы не победите природу, Джон, — Эйнсли устало откинул голову назад. — Вы просто замените одного короля тысячей маленьких тиранов в грязных сапогах. Но я признаю: ваше упрямство делает это зрелище по-настоящему захватывающим. Жаль, что мы, скорее всего, не доживём до финала этого представления.
Лихорадка начала брать своё. Эйнсли тяжело дышал, его лоб блестел от холодного пота, но взгляд оставался цепким, почти вызывающим. Он смотрел на Джона так, словно тот был не его спасителем, а любопытным алхимическим экспериментом, который вот-вот должен был взорваться.
— Вы молчите, Джон, — прошептал Эйнсли. — Это признак того, что мои слова о «хлебе и зрелищах» попали в цель. Вы боитесь, что ваша великая республика превратится в сытую толпу, которая променяет право голоса на право не голодать.
Джон не ответил сразу. Он возился у стены, где из каменной кладки торчало старое кованое кольцо — когда-то оно служило для подъёма грузов на второй ярус. Он привязал к нему остатки прочного пенькового каната, который нашёл в углу.
— Я молчу, потому что экономлю силы, сэр Эйнсли, — Джон обернулся, его лицо было серым от копоти. — Вы правы в одном: природа тянет человека вниз, к простоте и деградации. Но ваша ошибка в том, что вы считаете это неизбежностью. Мы же считаем это вызовом. Вы строите общество на страхе перед этой деградацией, поэтому вам нужны короли и палки. Мы строим его на свободе, чтобы человек мог выбрать труд сам.
— Вы защищаете свободу, Джон… Потому что в детстве с вами поступили жестоко. Касим сообщил мне. Ещё мальчишкой вас вырвали из семьи, привезли в Стамбул, дали имя Юсуф и воспитали янычаром.
Слова прозвучали спокойно, почти без нажима, но Джон почувствовал их так, будто по памяти провели холодным лезвием. На мгновение окружающая реальность исчезла и всплыло другое — узкие улицы Стамбула, тяжёлый запах казарм, глухой звон металла о камень на плацу. Имя Юсуф ударило особенно резко. Он давно научился не произносить его даже про себя, словно вместе с этим именем можно было снова вернуть ту озлобленность на весь мир. Перед внутренним взглядом мелькнули лица наставников, строи янычар, утренние крики команд, и то чувство, когда ты ещё не понимаешь, кто ты, но уже знаешь, что должен подчиняться.
Джон медленно вдохнул. Всё это было — страх, чужое имя, чужая форма, жизнь, выбранная за него. Но вместе с воспоминанием пришло и другое чувство, более тихое и тяжёлое: он ведь сумел выйти из этого круга. Сумел однажды сказать себе, что прошлое не обязано быть судьбой, а если бы он не сумел, то мог бы стать таким как Касим. Поэтому слова о янычаре больше не были приговором — только напоминанием о том, откуда начинается дорога человека, который однажды решает идти сам.
Джон подошёл к британцу и начал обматывать его грудь и здоровую ногу самодельной петлёй.
— Что вы делаете? — Эйнсли поморщился от боли.
— Мы уходим. Вход завален, дым всё ещё едкий, а вода внизу прибывает. Если мы останемся здесь, ваш «закон природы» исполнит свой приговор через пару часов.
Джон перекинул канат через балку, соорудив примитивный блок. Его руки, сбитые в кровь, уверенно держали вес.
— Я спущу вас через внешнюю бойницу на ту сторону, где берег выше, — объяснял Джон, проверяя узлы. — Потом спущусь сам. Если мы найдём старую индейскую тропу, то она нас выведет к реке Сент-Мэрис.
Эйнсли посмотрел в узкий проем, за которым клубился серый туман.
— Вы сумасшедший. Вы потащите калеку через болото, рискуя своей жизнью и так тяжело добытыми документами. Ради чего? Чтобы доказать мне, что вы не «деградировали»?
— Чтобы доказать себе, что я человек, а не орудие в чьих-то руках, — отрезал Джон. — И чтобы вы прожили достаточно долго и увидели, как ваша «цивилизованная» Европа будет просить хлеба у нашей «толпы».
Когда Джон начал медленно стравливать канат, Эйнсли, вися над бездной, внезапно вцепился в его рукав.
— Послушайте меня, Джон... — его голос сорвался на хрип. — Даже если вы выберетесь... даже если Адамс получит свои карты... Вы не понимаете масштаб игры. Россия не отступит. Александр считает Калифорнию своим огородом. Если вы перейдёте 42-ю параллель, вы столкнётесь не с дипломатами. Вы столкнётесь с казачьими пиками. Вы готовы к войне с половиной мира ради идеи, которая, по моему убеждению, прогниёт через несколько поколений?
Джон закрепил канат, удерживая британца в воздухе.
— Мир уже меняется, Эйнсли. Старые империи держатся за землю, потому что боятся будущего. Мы же идём на Запад, потому что у нас нет другого выхода. Если нам придётся столкнуться с казаками — что ж, значит, так решит история. Но сегодня история решила, что вы останетесь в живых.
С этими словами Джон плавно опустил своего врага в густую траву у подножия форта.
Джон в последний раз оглянул мрачный зал «Кастильо-де-Лодо». На пыльном полу, рядом с местом, где лежал Эйнсли, осталась лежать разбитая серебряная табакерка — символ мира, который уходил в прошлое. Джон подхватил сумку с картами, перебросил её через плечо и ухватившись за канат шагнул в проём бойницы, навстречу туману.